Карандаши под елку

Когда я была маленькой, меня воспитывала бабушка. Родители работали за границей и взять меня с собой не могли. Потому что страна, куда они уехали, считалась неблагополучной, а мама с папой не хотели рисковать своим единственным ребенком. Но сначала я этого не знала, поэтому часто спрашивала бабушку:

— Скажи, ба, почему они уехали сами? Не любят меня, да? Им вдвоем лучше?

Бабуля усаживалась рядом со мной, нежно гладила по волосам и отвечала:

— Как раз наоборот, очень любят и дорожат тобой больше всего на свете.

— Тогда почему они без меня уехали? Хотят отдохнуть? Я им что, мешаю?

— Ну что ты, золотце, разве ты можешь кому-то помешать? Только радость приносишь. Просто там, куда они отправились, много страшных болезней, и твои мама с папой не хотят, чтобы ты заразилась.

-А они как же? Они ведь тоже могут заразиться…

— Взрослые реже болеют, чем детки, у них здоровье крепче. Ну и родители ведь поехали денежки заработать, чтобы вы купили себе новую квартиру и машину. А знаешь, что… Давай я лучше расскажу тебе сказку!

Бабушкины сказки я обожала. Она рассказывала их мастерски, в лицах, с выражением, как настоящая артистка. Причем всегда придумывала какие-нибудь новые детали к уже слышанной мною прежде сказке, а иногда даже немного меняла сюжет. Но и это еще не все. Бабуля сама сочиняла для меня всякие необыкновенные истории. И я слушала их с замиранием сердца. Прошли годы, я стала взрослой и теперь сама пишу стихи и рассказы. В том числе и детские, для своей маленькой дочери. А однажды мне так захотелось сохранить для будущих поколений бабушкины сказки, что я села и записала их по памяти. Бабули к тому времени, увы, уже не было. Мне ее до сих пор очень не хватает. Но зато ее удивительные повествования остались со мной и пойдут дальше. Однажды, глядя на свою дочь, которая сидела за столом и увлеченно рисовала, я невольно вспомнила одну из этих сказок замечательную историю о цветных карандашах. Мариша то деловито слюнявила грифель, то прерывалась и задумчиво смотрела куда-то вдаль. Физиономия у нее при этом была такая забавная, что я улыбнулась. «А, пожалуй, надо подарить дочери новую коробку карандашей на Новый год, — пришло мне в голову. — Хороших, дорогих… Ведь девочка в свои пять лет так рисует, что… Мало ли… Может, это ее призвание? Ведь и муж мой, ее отец, тоже отлично рисует, а такие способности нередко передаются по наследству». Кстати, Александр — прекрасный дизайнер и весьма востребованный фотомастер.

Вечером я обратилась к мужу, сидящему за компьютером:

— Саш, а ты смог бы красиво оформить сказки моей бабушки? Хочу книжку сделать. Пока для Маришки, а там… как пойдет, может, и издадим…

— Могу, — машинально ответил он, но тут же переспросил:

— Какие сказки?

— Ну ты даешь, Саня! Я же тебе говорила, что бабуля меня чудными историями в детстве кормила. И выкормила вот… Теперь твоя жена-журналистка, — улыбнулась я. — И даже где-то писательница…

— Ода! Еще какая писательница! — Саша приобнял меня и чмокнул в щеку. — А про сказки помню, конечно! Просто сразу не понял, о чем речь, о другом думал. Для Маришки, значит, хочешь книжку сделать? Устное народное творчество по наследству передать? Хорошая идея! Сделаю непременно.

— До Нового года успеешь? Чтобы под елку дочке подарок положить: новые карандаши и книжку бабушкиных сказок.

— Успею, заметано!

На праздник мы подарили дочери то, что планировали. И уже вечером второго января, уложив Маришку в постель, я села рядом и открыла бабушкину книжку.

— Ну, слушай, моя хорошая, — прошептала загадочно. — Сегодня прочту тебе что-то очень-очень интересное.

— Очень-очень? — таким же таинственным шепотом переспросила дочь. — А про кого?

— Сейчас узнаешь, слушай… «Жили-были карандаши. Обыкновенные карандаши. Нет, не совсем обыкновенные, а новые, разноцветные, в яркой глянцевой коробке».

— Такие, как мне принес Дед Мороз под елочку, да?

— Да, именно такие. «Двенадцать штук. Карандаши лежали рядом и были очень довольны собой, своим картонным жилищем и тем, что все они вместе. Верили, что будут жить долго и счастливо, нарисуют много всего интересного и источатся в один день. Однако судьба распорядилась иначе.

Сначала их как украшение поставили на стол (коробка имела сзади специальную атанку для опоры). И были они хороши! Весело торчали из своего домика, красуясь остро отточенными грифелями и распространяя вокруг восхитительный запах свежего дерева.

Первый опыт коллективного творчества стал для деревянных братьев не просто удачным, а по-настоящему счастливым. Неизведанные ощущения, радость совместной работы и вполне симпатичный результат — чистый лист пересекала радуга, а внизу старательным детским почерком было выведено: «Каждый охотник желает знать, где сидит фазан».

— Мам, а кто такой фазан? — спросила Мариша, которая и не собиралась засыпать.

— Птица такая, с яркими красивыми перьями. Летом пойдем в зоопарк, и я тебе покажу.

— А почему охотник желает знать, где сидит эта птица?

— Потому что каждое слово в предложении про фазана и про охотника начинается на букву, обозначающую один из цветов радуги. Помнишь, мы все вместе на радугу летом любовались, когда она над соседним домом после дождя повисла?

-Ага, широкая такая, громадная, как мост, и цветная…

— Точно… Вот и на рисунке в нашей сказке все слова были разного цвета. Слово «каждый» написали красным, «охотник» -оранжевым, «желает»-желтым, «знать» — зеленым, «где» — голубым, «сидит» — синим, а «фазан» — фиолетовым. Это специально так придумали, чтобы запомнить, в каком порядке в радуге цвета идут… «И тут вдруг салатовый, коричневый и розовый карандаши обиделись, что их обошли. Но что поделать, если их масть была слишком изысканна и представляла собой смесь основных цветов… Обижайся, не обижайся, а из радуги выбиваться не след. Надо быть проще, и к тебе потянутся руки. Хотя не всегда в этом дело…

Времена меняются, а времена года еще чаще. И салатовый карандаш дождался-таки своего часа. В мае он без устали скользил грифелем по бумаге, покрывая молодым пушком ветви кустов, нарисованные коричневым (который, кстати, тоже стал крайне востребован). А розовый кружил лепестками цветов над свежей листвой фруктовых деревьев. В небе сновали черные ласточки… С трудно скрываемой завистью глядела на эти три карандаша остальная забытая в коробке деревянная братия. Но вскоре справедливость восторжествовала, и работа нашлась для всех: лето — такая разноцветная пора… Один только белый сидел в коробке и не каркал. Ведь он, хоть и был белым, но карандашом же, а не вороном».

— Почему не вороном? — сонно произнесла дочка.

— Ну-у-у… Белой вороной называют тех, кто сильно отличается от других. Потому что все вороны черные, а белые — большая редкость.

— А-а-а… И что этот белый? Я улыбнулась.

— Слушай дальше. «Он так и торчал вверх своим клювом, то есть, грифелем, дольше всех. Остальные постепенно источились, разбились, растерялись… А белым-то почти не пользовались… И потертая старая коробка уже не красовалась на столе, а валялась в дальнем ящике. Потом ее и вовсе выбросили. А оставшийся целым одинокий белый карандаш положили рядом с банкой густой черной краски — единственной, сохранившейся от большого набора разноцветной гуаши».

— Ею тоже почти не пользовались? — спросила дочка.

— Ну да… «Так они и лежали рядом, всеми забытые, до самой зимы. А когда в доме запахло елкой и мандаринами, умелые руки извлекли их из темного ящика, смешали черную гуашь с жидким клеем и аккуратно затушевали картонку. По высохшему черному фону белым карандашом нарисовали окно, покрытое морозными узорами. А за окном — сугробы, малышей на санках, их мам, веселого снеговика с морковкой вместо носа и лукавыми угольками вместо глаз. В вечернем небе кружились нарядные снежинки, а в углу красовалась надпись: «С Новым годом!»

Я взглянула на дочку. Она сладко посапывала, закрыв глаза и подложив руки под щечку.