Отдых и развлечения

Всего лишь чтобы нас увидеть

Не знаю, как у вас, но у меня канун Нового года — самые суматошные  дни.   И еду приготовить, и отправить Мишку за елкой, и проследить, чтобы он ее потом надежно закрепил и украсил, и квартиру убрать. И прочие другие «и»… Нагруженная сумками, я влетела в подъезд своего дома. Неловко прижимая к себе пакеты (на пол ставить не хочется — сами понимаете почему), тщетно пыталась достать из сумки ключи, чтобы заглянуть в почтовый ящик.

— Вам помочь, девушка? — спросил меня незнакомый пожилой мужчина.  — Давайте  подержу ваши сумки.

Я мысленно поблагодарила его за «девушку»: в мои почти сорок это слышать приятно. Прикинула: можно ли ему доверить свои пакеты? Не умчится в неизвестном направлении? Заметила палку, на которую опирался дядечка. Вряд ли он бегает быстрее, чем я. И на вид вполне приличный старичок: явно не богач, но и не бродяга. Протянула ему один из пакетов. Ковыряясь в сумке в поисках ключей, завела вежливую беседу:

— А вы кого-то тут ищете, дедушка? Может, я могу подсказать?

Я здесь всех знаю. Мы в этом доме живем с того дня, как его построили. Моя мама тут выросла, тут я родилась, тут жила с мамой и бабушкой. Теперь вот с мужем и детьми живем.

— Родовое гнездо? — улыбнулся приветливо дедушка.

— Вроде того. Правда, тесновато стало гнездо. Думаем переезжать. Вот они… — это я уже о ключах. Вытащила почту из ящика, затолкала все скопом в сумку — дома посмотрю, что к чему.

— Спасибо, — забрала у мужчины свои пакеты. — Так кого вы ищете? Старик посмотрел на доску со списком жильцов: старую, облезлую, не обновлявшуюся уже лет двадцать. Но там еще читались, хоть и с трудом, имена жильцов. Вздохнул: «Да нет, я так просто…»

Мне некогда было разводить беседы. Поблагодарив дедулю еще раз, потопала на третий этаж. Пешком — лифт в старых домах не предусмотрен. А потолки-то высоченные, почти четыре метра! Мы из-за этих потолков и не спешили переезжать: где сейчас такие просторы сыщешь! Дома на столе меня ждала записка: «Ушли за елкой». Ну, могли бы не всей командой идти! Ленька сделал бы уборку в своей комнате или хотя бы мусор вынес. Но елка, разумеется, интереснее! Придется вынести ведро самой, а то мусор уже «из берегов выходит». А мне еще ужин готовить! Давешний старичок сидел во дворе на скамейке — благо снега на ней не было. Палочку между коленей поставил, повесил на нее старенькую кепку. Не боится простудиться? Конечно, сегодня большого мороза нет, но все же… Зима, холода, морозы… Увидев меня, дедуля заулыбался, как старой знакомой. Мне показалось, что он хочет что-то сказать, но так и не решается. Странный дедушка! Явно кого-то ищет. На бомжа не похож… Я выбросила мусор и вернулась домой. Занялась хозяйством. Пришел Мишка с детьми, стали шумно и весело устанавливать в большой комнате елку. Вертясь на кухне, я невольно взглянула в окно. А старичок-то все сидит на том же месте! Уже часа два сидит! Нет, тут что-то неправильное есть. Может, ему плохо стало?

— Миш! Вы шли по двору, там дедуля сидел на лавке — с ним все было нормально?

— Какой дедуля? — спросил супруг. — Бомжик, который на скамейке? А чего ему сделается? Они к холоду устойчивые.

— Да нет, он не похож на бомжа. Просто старичок. Сидит, отдыхает. — Лиля, мы уже взяли домой бездомного котенка и бедненькую потерявшуюся собачку. Бомжа усыновлять не будем, — сказал он.

— А разве плохо, что взяли? Бармалей, а Бармалей, иди сюда, дам колбаски! — позвала я кота. Полосатое чудище, которое выросло из несчастного бездомного котеночка, лениво повело в мою сторону ухом, но пошевелиться не  соизволило.  Усыновленную дворнягу Пушу пришлось отдать соседке по даче: Бармалей объявил на бедную животину охоту на правах единственного хозяина («Я тут первый поселился!»).

Но на сердце у меня было неспокойно. То и дело я поглядывала в окно на старичка. Он, словно чувствуя, каждый раз поднимал голову и смотрел… клянусь, он смотрел именно на наши окна! Я набросила куртку, взяла пару горячих пирожков и вышла во двор. Уже смеркалось. Старик сидел все так же — тяжело опершись на палку, смотрел куда-то перед собой в ту даль, которая открывается только старым людям, и из которой, говорят, никто не возвращается.

— Дедушка, вы не замерзнете? Кого вы ждете? — спросила я. Старик внимательно посмотрел на меня слезящимися от холода глазами. Он явно уже сильно замерз. Мне стало его жаль.

— Знаете что? — неожиданно предложила я. — А пойдемте к нам! Погреетесь, чайку выпьете с нами. Не ночевать же здесь! Губы деда задрожали, но он справился с собой. С трудом поднялся с места. Я же лихорадочно соображала, что скажу Мишке. Муж привык к моим постоянным «актам милосердия» и в шутку называл меня «внучатой племянницей матери Терезы». Но старичков с улицы я еще не приводила. Мы медленно поднимались по лестнице. Я заметила, что от дедули исходит едва уловимый запах одеколона, присмотрелась: щеки выбриты, хоть и плохо. Нет, этот мужчина не бродяга, не пьяница. Одет чисто. Загадка!

— Эй, жители сказочного королевства! — закричала я с порога.

— У нас гость! Встречайте! Мишка, Ленька и Оля столпились в дверях гостиной.

— Степан Егорович, — представился старик. — Я… жил в этом доме. Решил проведать места юности, — он оглянулся на меня, — в этой квартире когда-то жила Оля… Ольга Николаевна…

У меня отлегло от сердца. Все стало на свои места: раз дед знал мою маму — значит, и правда потянуло на сентиментальные воспоминания о днях юности.

— К сожалению, мамы два года назад не стало, — сказала я. — А папаши вообще никогда не существовало.

— А… — он замолчал и выглядел как-то совсем потерянно. — Так вы…

— Да, я Лиля, ее дочь. Это мой муж, это сын Леня, а это — Оля. Мы ее в честь бабушки назвали, — рассказывала я.

— Ольга, — малышка царственным жестом протянула Степану Егоровичу грязную, в смоле, ладошку. И немедленно, не стесняясь, спросила: — А у тебя дети есть? Или внуки?

— У меня? — старик замешкался на секунду, но вдруг расплылся в счастливой улыбке: — Есть внуки! Двое. Мальчик и девочка. И дочка есть. Только они живут далеко-далеко от меня.

Оля потянула Степана Егоровича в гостиную: «Пойдем, я елку покажу! Красавицу!» Мишка встретился со мной взглядом, покачал осуждающе головой, но ничего не сказал. Знает, что я неисправима, бороться со мной абсолютно бесполезно. «А у тебя есть елка? Нет? А будет? Совсем не будет? — слышался из гостиной голос Лельки. — И подарков не будет?» Через пару минут Оля появилась на пороге кухни. Округлив глаза, затараторила:

— Мам, у дедушки Степы не будет никаких подарков и елки! Представляешь? Можно я ему своего Пантюшу подарю? Чтобы не скучно было в Новый год!

— Подари, конечно.

Оля вприпрыжку умчалась обратно в гостиную. Я пошла следом за ней, взяв еды на подносе. Гость точно голодный, но попросить поесть не решится.

— Это Пантюша, он волшебный, — говорила Оля, протягивая нашему гостю плюшевого медвежонка. — Мне его мама подарила, когда я болела, и я сразу выздоровела. Теперь он будет твой, насовсем. Степан Егорович осторожно взял игрушку, будто драгоценность.

Я пыталась понять выражение его лица — и не понимала. Почему-то мне казалось, что он с трудом сдерживает слезы. Хотя… Может, человек просто отогрелся наконец? Дедуля прокашлялся:

— А тебе не жаль отдавать волшебного мишку? Насовсем же…

— Не-а, — помотала головкой Олька. — Ты Пантюше скажи желание, он исполнит. Только надо прошептать, когда никто не слышит, понял? Я поставила на журнальный столик поднос с чаем и пирожками.

— Угощайтесь, Степан Егорович. А вы хорошо знали мою маму? Он аккуратно взял пирожок.

— Очень вкусно! И чай ароматный, давно такого не пил. Возникло чувство, что он избегает вопросов о моей маме. С чего бы это? В нашу беседу снова вмешалась моя неугомонная Олька:

— Мам, а давай мы новым фотоаппаратом сфотографируемся! И сразу фотку дедушке Степе сделаем! Он ее с собой заберет, и будет вроде мы у него в гостях. Знаешь, у нас такой фотик специальный!

— Это какой же? — с интересом спросил дедуля, улыбаясь.

— Он сразу делает фотки! — с восторгом пояснила Оля гостю свои слова. — Папа, Ленька, идите-ка скорее сюда! Будем позировать! Ох и настырная моя дочка! Вся в бабушку! Не зря на нее похожа. Мы сделали два снимка: один нам, другой гостю. Степан Егорович бережно спрятал фотографию в потертое портмоне. — Спасибо. Это самый ценный подарок в моей жизни, — он едва сдерживал слезы. Степан Егорович улыбался просветленной улыбкой, будто бы с ним произошло что-то совершенно замечательное. Но почему-то стал прощаться.

— Может, останетесь? — почему-то мне захотелось еще пообщаться со странным стариком.

— Нет-нет, спасибо, — покачал он головой. — Вы и так… сделали меня счастливым…

Я проводила его до двери, помогла спуститься по нашей крутой лестнице. Дала с собой пирожков.

— Заходите к нам еще, — и, повинуясь внезапному необъяснимому порыву, поцеловала старика в морщинистую теплую щеку. Возвращаясь в квартиру, вдруг поняла, что он не ответил на мой вопрос о маме. В этой суете мы не успели ни о чем его расспросить: кто он, когда жил в этом доме? Ни адреса, ни телефона не взяли… Вот незадача! «Какая же ты бестолковая, Лилия Степановна!» — укоряла я себя.

…В конце зимы я получила письмо из маленького городка на юге Украины.

Директор дома престарелых сообщал, что Степан Егорович умер от инфаркта в возрасте семидесяти двух лет, похоронен за государственный счет на местном кладбище, и по последней просьбе покойного переслал мне конверт. Дрожащими руками я распечатала послание. Оттуда выпала та предновогодняя фотография. На обороте — надпись буквами кривульками старческой дрожащей рукой: «Прости меня, дочка. Я вас очень люблю».

Комментарии запрещены.